Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— это река. Над рекой не мост, а сплошная живая лента из людей, лошадей и телег. Подъезжаем ближе. У входа на мост стоят три ряда военных. Два по краям дороги, один посередине. Этот ряд разделяет медленно двигающийся поток на два. Впереди, держа в правой руке пистолет и в левой плетку, высокий военный в фуражке все время машет пистолетом. Одних придерживает, других пропускает.

Перед нами остается семь телег с беженцами. Сейчас они проедут — и мы будем на мосту.

Вдруг у бойцов го́ловы как по команде поворачиваются и смотрят вверх.

— Летят!

Нарастает тяжелый гул. Самолетов в потемках не видно, но чувствуется, что их много. С той стороны Дона ударили зенитки. В небе что-то хлопнуло. Почти над головой повис огненный шар. Он покачался и застыл, рядом с ним появился второй, третий… Послышались винтовочные выстрелы. Один шар рассыпался, и горящие искры, упав на землю, пометались туда-сюда и исчезли. Стало светло как днем. Десятка три маленьких солнц горело в воздухе. Ряды военных, сдерживавших поток, были смяты. Люди и телеги разом хлынули на мост. Правые перила затрещали, несколько человек упало в воду. Впереди блеснул огонь, ударило в лицо воздухом, и на нас обрушились вместе с громом тяжелые потоки воды.

Лошади подались назад, метнулись под откос. Кажется, что мы летим в пропасть. Одной рукой я держусь за телегу, другой за маму. Неожиданно что-то сильно бьет меня в подбородок, и, понимая, что мы все-таки не в пропасти, а что телега несется по степи, я теряю сознание.

* * *

Прихожу в себя от сильного толчка. Телега продолжает мчаться. Что творится вокруг — сразу не понять. С неба падает грязный дождь, поэтому все грязное и мокрое: и узлы, и доски телеги, и я сам. Позади рвутся бомбы. Беспрерывно взвывают самолеты. К их вою и взрывам бомб примешиваются выстрелы. Что-то невидимое сдавливает виски. Задыхаюсь. Хватаю ртом воздух, сжимаю мамину руку.

— Митя! — кричит страшным голосом мама.

Так она еще никогда не кричала. Спине делается холодно. Упираюсь руками в мокрый узел с одеялом, поднимаю голову, и глаза расширяются: слева под нами глубокая пропасть, на дне ее колышутся волны. Заднее колесо катится по самому краю обрыва. Еще чуть-чуть — колесо сорвется и мы полетим в пропасть. Вдруг отец вскакивает, взмахивает руками. Мелькнули каблуки его сапог. Он на земле. Устоять не может и падает. Вожжи не выпускает из рук и, чтоб не затащило под телегу, быстро-быстро отталкивается ногами от земли.

Кто-то пытается перебежать нам дорогу, но не успевает этого сделать — лошадь сбивает его головой. Секунду вижу перед глазами вскинутые руки, грязное искривленное лицо с раскрытым ртом. Не удержав равновесия, человек исчезает в пропасти.

Левое колесо отошло от обрыва. Меня швыряет вперед. Успеваю ухватиться за переднюю стойку телеги, и это спасает. Лошади присели, хрипят и стараются вырваться из упряжи: дышло уперлось во что-то большое и твердое. Отец на ногах. Забегает вперед и ножом обрезает гужи левой лошади. Почуяв свободу, она вскидывается на задние ноги. Нижней челюсти у нее нет, из горла выкатываются крутые сгустки крови. Лошадь шарахается, и ноги ее срываются в пропасть.

Дышло уперлось в грузовую машину, мы кое-как объезжаем ее. Темная завеса грязного дождя остается позади. Светлеет. Впереди бегут бойцы. Некоторые из них на бегу раздеваются. Присев на секунду, сбрасывают ботинки и спускаются с обрыва.

Тун! Тун! — ударяет с присвистом рядом.

Та-та-та-та — стучит чуть подальше.

Совсем близко от нас лежит на животе, раскинув ноги, боец. Он без каски и без пилотки. Отодвинув винтовку, маленькой лопаткой ковыряет перед собой землю. Быстро бросает лопатку, прижимается щекой к прикладу, и голова его вздрагивает.

Тун! Тун!

Та-та-та-та — продолжает бить пулемет.

Дальше еще лежит боец. За ним еще, еще и еще. В степь от берега уходит длинная цепь. Эти бойцы стреляют в сторону моста, правее обрыва. Оттуда доносится треск моторов. Бойцы, бежавшие перед нами, ложатся в цепь.

Рядом с телегой вырастает черное усатое лицо.

— Отворачивай! На куст гони, там балка! — кричит боец.

Махнув рукой, он опускается на колено и, не целясь, стреляет. Что-то прошипело над головой. Там, где только что проехали, взрывается земля. Мама вскрикивает, прячет левую руку, правой прижимает к себе Дину и затихает. Скатываемся в лощину. Противоположная сторона ее крутая, там стоят телеги с ранеными. Останавливаемся. Около одной телеги здоровые бойцы разбирают винтовки, напихивают в карманы пачки с патронами. Отец бежит к ним. Мама вытащила руку, сложила ладонь горсткой и держит перед собой. Два средних пальца повисли, горстка наполнилась кровью.

— Митя! Митя! — слабо стонет мама.

— Папа! — кричу я.

Он не слышит.

Подбежала от телег девушка в гимнастерке с засученными рукавами. Руки у нее по локоть испачканы кровью. Длинными дрожащими пальцами быстро перевязывает маме руку.

— Удачно, удачно, — как в бреду твердит девушка, — удачно — только два пальца. Они срастутся.

Нагнув голову, девушка надкусывает бинт, чтобы разорвать. На шее у нее глубокая царапина. Когда девушка поднимает голову, из царапины выступает кровь.

— Только на землю не слезайте, — предупреждает она, — лошади могут взбеситься и подавят. — Пошатываясь, девушка уходит.

— Мама, чем тебя? — спрашиваю я.

Она качает головой.

Вой самолетов прекратился. Бомбы не рвутся. Но стрельба усилилась. В лощину спускаются человек шесть бойцов. Один кричит что-то, и все падают на землю. Отец и четверо бойцов, бежавших с винтовками к цепи, возвращаются и ложатся у дороги рядом с пришедшими.

На дороге мелькает что-то черное. Это мотоцикл. Раздается залп. Сквозь пыль и дым вижу, как мотоцикл, свалившись набок, делает полукруг и, урча как живой, затихает. Появляется еще несколько мотоциклов. Выстрелы не прекращаются. С одного мотоцикла хлещет огонь. Над головой проносится горячий вихрь. Глазам больно. Этот мотоцикл с люлькой. Он взлетает на взгорок, останавливается и скатывается обратно. В люльке немец. Упав головой на пулемет, он лежит неподвижно. Соседние телеги несутся от нас прочь. На последней вспыхивает пламя, и телегу рвет в клочья. За телегой еще взрыв. Горький черный дым застилает глаза. Крики, хрипение…

Кажется, лощина превратилась в мечущийся кровавый живой ком. Совсем рядом раздается пронзительный визг и сейчас же кто-то стонет. Кто-то возится под телегой, охает и бьется о доски. Свешиваю голову. Перед глазами ботинок, выше кость, еще выше куски мяса. Чьи-то пальцы придавливают эти куски, чтобы они не отваливались. В глазах мутнеет. Начинаю дрожать. Дрожь усиливается, рот раскрывается, и я ору. Пугаюсь своего крика, хочу сдержаться — не могу. Вокруг